Цитата мудреца

Голосование

Какими из перечисленных способов Вы готовы оплачивать покупки в интернет-магазинах?
 
Система Orphus. Если вы заметили ошибку на сайте, нажмите сюда.
Загружается, подождите...
Начало сайта Сообщество Тематические обсуждения Творчество Владимир Танцюра
Версия для слабовидящих
Версия для печати

Ересь Толстого и «толстовство»

  Нет сообщений • Страница 1 из 1

Ересь Толстого и «толстовство»

(глава из книги В.Танцюры "Путь еретика, или Философия Единения"

Я действительно не верю в то, во что они говорят, что верят.


Но я верю во многое, во что они хотят уверить людей, что я не верю.


Л.Толстой



Слава Богу, я Толстой, а не толстовец.


Л.Толстой



Великого русского писателя-христианина Льва Толстого, отлученного от церкви, я уже упоминал. В своих произведениях «В чем моя вера?», «Закон насилия и закон любви», «Церковь и государство» он излагает персональное видение Учения Христа, метко и беспощадно обличая то, что извратило великое Учение Любви и Терпения. Его мысли удивительно точны и глубоки:


– Без жертвы нет жизни. Вся жизнь – это, – хочешь ли ты или не хочешь этого, – жертва телесного духовному;


– Бог желает блага всему, и потому, если ты желаешь блага всему, то есть любишь, то в тебе живет Бог;


– Большая ошибка думать, что от греха можно освободиться верою или прощением от людей. От греха ничем нельзя освободиться. Можно только сознавать свой грех и стараться не повторять его;


– Одно из самых грубых суеверий есть суеверие научных людей о том, что человек может жить без веры;


– Если кто говорит, что, делая добро, он чувствует себя несчастным, то это означает только то, что то, что он считает добром, не есть добро;


– Главная разница между истинной верой и ложной та, что при ложной вере человек хочет, чтобы за его жертвы и молитвы Бог угождал человеку. При истинной же вере человек хочет только одного: научиться угождать Богу.


Однако Церковь так и не смогла простить ему утверждений вроде:


– Для истинной веры не нужно ни храмов, ни украшений, ни пения, ни многолюдных собраний. Напротив, истинная вера входит в сердце всегда только в тишине и уединении;


– Если человек хочет угодить Богу молитвами, обрядами, то это значит, что он хочет обмануть Бога. Но Бога нельзя обмануть, обманываешь только себя;


– Жизнь наша стала дурной, даже хуже языческой, оттого, что вместо истинной веры у нас есть только ложная вера, обман веры;


– Настоящая вера не в том, чтобы знать, в какие дни есть постное, в какие ходить в храм и какие слушать и читать молитвы, а в том, чтобы всегда жить доброю жизнью в любви со всеми, всегда поступать с ближними, как хочешь, чтобы поступали с тобой. В этом истинная вера. И этой вере учили всегда все истинные мудрецы и святой жизни люди всех народов.


И как апофеоз «ереси» и «кощунства»:


– Не допускай посредников между своей душой и Богом. Ближе тебя никто не может быть к Богу;


– Не ищи Бога в храмах. Он близок к тебе, Он внутри тебя. Он живет в тебе. Только отдайся Ему, и ты поднимешься выше счастья и несчастья;


– Истинная вера не нуждается в церкви.



Многие великие истины были сначала кощунством - Б.Шоу


Чаще всего в адрес Толстого сыпятся совершенно бездоказательные и исключительно эмоциональные обвинения наподобие: «… никто не отрицает художественный гений Толстого, но надо смотреть правде в глаза – Толстой к концу жизни стал беспощадным и сознательным врагом Церкви Христовой, сам разорвал общение с нею, глумился над самым святым, что есть в Христианстве и, наконец, отвратил от Церкви и от Бога огромное множество людей, так что недаром Ленин называл его «зеркалом русской революции»» (Архимандрит Тихон (Шевкунов), «Споры о Толстом»).


Но что же привело его к столь непримиримому и открытому противостоянию с церковью? Таким ли он был ее врагом? Над чем же все-таки в самом-то деле «глумился» Толстой?


Он начал искать Бога и утраченную еще в 14-тилетнем возрасте (как он сам говорил) веру тогда, когда уже стал знаменитым писателем, автором великих романов, получивших всемирную известность. На самой вершине славы и богатства он вдруг осознает бессмысленность погони за всем этим. Ему не дают покоя вопросы: Зачем? Почему? Что дальше? И он ищет на них ответы. Он – образованный человек, а потому ищет их сначала в науке, но видит в ней лишь абстракцию и оперирование процессами. Он открывает Библию, но и там не может найти желанное – мудрец Экклесиаст говорит ему, что все есть только суета. Он ищет в древней философии Востока (у Будды) и в новейшей философии Запада (у Шопенгауэра)... И приходит, быть может, к важнейшему выводу своей жизни – вера есть жизнь: «Чем сильнее вера человека, тем тверже его жизнь. Жизнь человека без веры – жизнь животного».


Толстой начинает вести образ жизни православного прихожанина, но и в церкви его разум (именно разум) не может найти своего успокоения. Он снова открывает Писание и в Евангелии находит знакомые мысли и образы других мировых учений и религий...


Можно резко и гневно обсуждать его попытку отделения Учения Христа от учения Церкви, его «перекраивание» (как об этом писал А.Мень), свободное и во многом искаженное изложение Евангелия, можно упрекать его в том, что учение, которое он называл истинным христианским, далеко собственно от Учения Самого Христа, можно пространно и терпеливо защищать право каждого на собственное мнение, но давайте вначале дадим слово самому писателю (См. Л.Толстой, «В чем моя вера»).


***

«Я хочу рассказать, как я нашел тот ключ к пониманию учения Христа, который мне открыл истину с ясностью и убедительностью, исключающими сомнение.


Открытие это сделано было мною так. С тех первых пор детства почти, когда я стал для себя читать Евангелие, во всем Евангелии трогало и умиляло меня больше всего то учение Христа, в котором проповедуется любовь, смирение, унижение, самоотвержение и возмездие добром за зло. Такова и оставалась для меня всегда сущность христианства, то, что я сердцем любил в нем, то, во имя чего я после отчаяния, неверия признал истинным тот смысл, который придает жизни христианский трудовой народ, и во имя чего я подчинил себя тем же верованиям, которые исповедует этот народ, то есть православной церкви. Но, подчинив себя церкви, я скоро заметил, что я не найду в учении церкви подтверждения, уяснения тех начал христианства, которые казались для меня главными; я заметил, что эта дорогая мне сущность христианства не составляет главного в учении церкви. Я заметил, что то, что представлялось мне важнейшим в учении Христа, не признается церковью самым важным. Самым важным церковью признается другое. Сначала я не приписывал значения этой особенности церковного учения. «Ну что ж, – думал я, – церковь, кроме того же смысла любви, смирения и самоотвержения, признает еще и этот смысл догматический и внешний. Смысл этот чужд мне, даже отталкивает меня, но вредного тут нет ничего».


Но чем дальше я продолжал жить, покоряясь учению церкви, тем заметнее становилось мне, что эта особенность учения церкви не так безразлична, как она мне показалась сначала. Оттолкнули меня от церкви и странности догматов церкви, и признание и одобрение церковью гонений, казней и войн, и взаимное отрицание друг друга разными исповеданиями; но подорвало мое доверие к ней именно это равнодушие к тому, что мне казалось сущностью учения Христа, и, напротив, пристрастие к тому, что я считал несущественным. Мне чувствовалось, что тут что-то не так. Но что было не так, я никак не мог найти; не мог найти потому, что учение церкви не только не отрицало того, что казалось мне главным в учении Христа, но вполне признавало это, но признавало как-то так, что это главное в учении Христа становилось не на первое место. Я не мог упрекнуть церковь в том, что она отрицала существенное, но признавала церковь это существенное так, что оно не удовлетворяло меня. Церковь не давала мне того, чего я ожидал от нее.


Я перешел от нигилизма к церкви только потому, что сознал невозможность жизни без веры, без знания того, что хорошо и дурно помимо моих животных инстинктов. Знание это я думал найти в христианстве. Но христианство, как оно представлялось мне тогда, было только известное настроение – очень неопределенное, из которого не вытекали ясные и обязательные правила жизни. И за этими правилами я обратился к церкви. Но церковь давала мне такие правила, которые нисколько не приближали меня к дорогому мне христианскому настроению и, скорее, удаляли от него. И я не мог идти за нею. Мне была нужна и дорога жизнь, основанная на христианских истинах; а церковь мне давала правила жизни, вовсе чуждые дорогим мне истинам. Правила, даваемые церковью о вере в догматы, о соблюдении таинств, постов, молитв, мне были не нужны; а правил, основанных на христианских истинах, не было. Мало того, церковные правила ослабляли, иногда прямо уничтожали то христианское настроение, которое одно давало смысл моей жизни. Смущало меня больше всего то, что все зло людское – осуждение частных людей, осуждение целых народов, осуждение других вер и вытекавшие из таких осуждений: казни, войны, все это оправдывалось церковью. Учение Христа о смирении, неосуждении, прощении обид, о самоотвержении и любви на словах возвеличивалось церковью, и вместе с тем одобрялось на деле то, что было несовместимо с этим учением».


Толстой приводит один из очень характерных эпизодов, послуживших основой для расхождения его взглядов с церковной догматикой:


«Когда мне открылся в первый раз смысл Христова учения, я никак не думал, что разъяснение этого смысла приведет меня к отрицанию учения церкви. Мне казалось только, что церковь не дошла до тех выводов, которые вытекают из учения Христа, но я никак не думал, что новый открывшийся мне смысл учения Христа и выводы из него разъединят меня с учением церкви. Я боялся этого. И потому во время своих исследований я не только не отыскивал ошибки церковного учения, напротив, умышленно закрывал глаза на те положения, которые мне казались неясными и странными, но не противоречили тому, что я считал сущностью христианского учения».


«Но чем дальше я шел в изучении Евангелий, чем яснее открывался мне смысл учения Христа, тем неизбежнее становился для меня выбор: учение Христа разумное, ясное, согласное с моею совестью и дающее мне спасение, или учение прямо противоположное, не согласное с моим разумом и совестью и не дающее мне ничего, кроме сознания погибели вместе с другими. И я не мог не откидывать одно за другим положения церкви. Я делал это нехотя, с борьбой, с желанием смягчить сколько возможно мое разногласие с церковью, не отделяться от нее, не лишиться самой радостной поддержки в вере – общения со многими. Но когда я кончил свою работу, я увидал, что, как я ни старался удержать хоть что-нибудь от учения церкви, от него ничего не осталось. Мало того, что ничего не осталось, я убедился в том, что и не могло ничего остаться».


«Уже при окончании моей работы случилось следующее: мальчик, сын мой, рассказал мне, что между двумя совсем необразованными, еле грамотными людьми, служащими у нас, шел спор по случаю статьи какой-то духовной книжки, в которой сказано, что не грех убивать людей-преступников и убивать на войне. Я не поверил тому, чтобы это могло быть напечатано, и попросил показать книжку. Книжечка, вызвавшая спор, называется: «Толковый молитвенник». Издание третье (восьмой десяток тысяч). Москва, 1879 г. На странице 163-й этой книжки сказано:


«Какая шестая заповедь Божия? – Не убий. Не убий – не убивай. – Что Бог запрещает этой заповедью? – Запрещает убивать, то есть лишать жизни человека. – Грех ли наказывать по закону преступника смертью и убивать неприятеля на войне? – Не грех. Преступника лишают жизни, чтобы прекратить великое зло, которое он делает; неприятеля убивают на войне потому, что на войне сражаются за государя и отечество». И этими словами ограничивается объяснение того, почему отменяется заповедь Бога. Я не поверил своим глазам.


Спорящие спросили моего мнения о своем споре. Я сказал тому, который признавал справедливость напечатанного, что это объяснение неправильно.


«Как же так печатают неправильно против закона?» – спросил он. Я ничего не мог ему ответить. Я оставил книгу и просмотрел ее всю. Книга содержит: 1) 31 молитву с поучениями о коленопреклонениях и сложении перстов; 2) объяснение символа веры; 3) ничем не объясненные выписки из 5-й главы Матфея, почему-то названные заповедями для получения блаженства; 4) десять заповедей с объяснениями, большей частью упраздняющими их, и 5) тропари на праздники.


Как я говорил, я не только старался избегать осуждения церковной веры, я старался видеть ее с самой хорошей стороны и потому не отыскивал ее слабостей и, хорошо зная ее академическую литературу, я был совершенно незнаком с ее учительной литературой. Распространенный в таком огромном количестве экземпляров еще в 1879 г. молитвенник, вызывающий сомнения самых простых людей, поразил меня.


Я не мог верить, чтобы чисто языческое, не имеющее ничего христианского, содержание молитвенника было сознательно распространяемое в народе церковью учение. Чтобы проверить это, я купил все изданные Синодом или «с благословения» его книги, содержащие краткие изложения церковной веры для детей и народа, и перечитал их.


Содержание их было для меня почти новое. В то время как я учился закону Божию, этого еще не было. Не было, сколько мне помнится, заповедей блаженств, не было и учения о том, что убивать не грех. Во всех старых русских катехизисах этого нет. Нет ни в катехизисе Петра Могилы, ни в катехизисах Платона, ни в катехизисе Белякова, нет и в кратких католических катехизисах. Нововведение это сделано Филаретом, составившим также катехизис для военного сословия. Толковый молитвенник составлен по этому катехизису. Основная книга есть «Пространный христианский катехизис православной церкви» для употребления всех православных христиан, изданный по высочайшему его императорского величества повелению.


Книга разделена на три части: о вере, надежде и любви. В первой – разбор Никейского символа веры. Во второй – разбор молитвы Господней и восьми стихов пятой главы Матфея, составляющих вступление к Нагорной проповеди и почему-то названных заповедями для получения блаженства (В обеих частях этих трактуется о догматах церкви, молитвах и таинствах, но нет никакого учения о жизни). В 3-й части излагаются обязанности христианина. В этой части, названной: «О любви», излагаются не заповеди Христа, а 10 заповедей Моисея. И заповеди Моисея излагаются как будто только для того, чтобы научить людей не исполнять их и поступать противно им. После каждой заповеди оговорка, уничтожающая заповедь.


По случаю первой заповеди, повелевающей почитать одного Бога, катехизис поучает почитать ангелов и святых, не говоря уже о матери Бога и трех лицах Бога («Прост. катех.», стр. 107-108).


По случаю второй заповеди – не сотворять кумира – катехизис научает поклонению иконам (стр. 108).


По случаю третьей заповеди – не клясться напрасно – катехизис научает людей клясться по всякому требованию законной власти (стр. 111).


По случаю четвертой заповеди – о праздновании субботы – катехизис научает праздновать не субботу, а воскресенье и 13 праздников больших и множество малых и поститься все посты, среды и пятницы (стр. 112-115).


По случаю пятой заповеди – почитать отца и мать – катехизис научает «почитать государя, отечество, пастырей духовных, начальствующих в разных отношениях»; и о почитании начальствующих – три страницы с перечислением всех сортов начальствующих. «Начальствующие в училищах, начальники гражданские, судьи, начальники военные, господа в отношении к тем, которые им служат и которыми они владеют» (стр. 116-119). (Я цитирую из катехизиса издания 64-го 1880 года. Двадцать лет прошло с уничтожения рабства, и никто не позаботился даже выкинуть ту фразу, которая по случаю повеления Бога почитать родителей была вписана в катехизис для поддержания и оправдания рабства).


По случаю 6-й заповеди – не убий – люди с первых же строк научаются убивать.


«В. – Что запрещается 6-й заповедью?»


«О. – Убийство или отнятие жизни у ближнего каким бы то ни было образом».


«В. – Всякое ли отнятие жизни есть законопреступное убийство?»


«О. – Не есть беззаконное убийство, когда отнимают жизнь по должности, как-то:


1) когда преступника наказывают смертью по правосудию;


2) когда убивают неприятеля на войне за государя и отечество».


«В. – Какие случаи относиться могут к законопреступному убийству?»


«О. – ... 2) когда кто укрывает или освобождает убийцу».


И это печатается и насильно в сотнях тысяч экземпляров и под страхом угроз и наказаний внушается всем русским людям под видом христианского учения. Этому учат весь русский народ. Этому учат всех невинных ангелов-детей – тех детей, которых Христос просит не отгонять от себя, потому что их есть Царствие Божие, – тех детей, на которых нам надо быть похожими, чтобы войти в Царство Бога, похожими тем, чтобы не знать этого, – тех детей, ограждая которых Христос казал: горе тому, кто соблазнит единого из малых сих. И этих-то детей насильно учат этому, говоря им, что это единственный священный закон Бога.


Это не прокламации, которые распространяются тайно, под страхом каторги, а это прокламации, несогласие с которыми наказывается каторгой.


Я теперь пишу это, и мне жутко только за то, что я позволяю себе сказать, что нельзя отменять главную заповедь Бога, написанную во всех законах и во всех сердцах, ничего не объясняющими словами: по должности, за государя и отечество, и что не должно учить этому людей».



Если то, что выдается за закон Божий, не требует любви, то все это человеческие выдумки, а не закон Божий - Г.Сковорода


***

Чтобы понять философию Толстого, необходимо четко осознать, что учение Христа и учение церкви – это не одно и то же. Конечно же, в идеале, они должны совпадать. Однако церковь в учение Христа вольно или невольно привносит нечто свое: регламентацию обрядов, трактовки догматов, толкование высказываний и пр. В результате очень простое, но чрезвычайно емкое первоначальное Учение превращается в нечто очень громоздкое и часто непонятное.


Однажды у Рерихов знакомый почтмейстер-индус попросил Евангелие, о котором очень много был наслышан, но никогда его не читал. Через некоторое время он вернул книгу и сказал: «В этом прекрасном Учении я не нашел и следов современного христианства».


Как говорил сам Толстой: «Церковь потрудилась растолковать нам учение Христа так, что оно представляется не учением о жизни, а пугалом».


Нет, не глумится Толстой над Учением Христа – оно для него священно и велико. Он лишь очень аргументировано и подробно, как разумный, цивилизованный и воспитанный оппонент, высказывает свое мнение относительно несогласия с официальной позицией церкви, которая, по его мнению, существенно исказила Его образ и Учение: «Невозможно написать биографию, историю, жизнь Иисуса потому, что то, что мы знаем из этой жизни, есть самое высокое в духовной области из всего того, что мы можем знать. Его слова, Его учение есть то божественное откровение, которое чрез Него стало нам доступно. Для того чтоб описать Его жизнь, надо объяснить источник, из которого возникло все это. Как же я могу описать это, когда я только еле-еле понимаю то, что он сделал для меня доступным, открыл мне? Я не только не желал бы прибавить подробности о жизни Христа, желал бы откинуть и те, которые есть» (Л.Толстой, из письма 1903 года писателю Наживину).


Но был ли Толстой единственным, кто не соглашался с ортодоксальными воззрениями церкви?


Русский философ П.Успенский (1877-1947) прослеживает истоки христианства и делает неожиданный вывод: «Исторически в становлении христианства главную роль играло не учение Христа, а учение Павла. С самого начала церковное христианство по многим пунктам вступило в противоречие с идеями Христа. В дальнейшем расхождение стало ещё более значительным. Мысль о том, что, родись Христос позднее, он не только не смог бы возглавить христианскую Церковь, но даже, вероятно, и принадлежать к ней, отнюдь не является новой. А в эпоху наивысшего блеска, могущества и власти Церкви его, несомненно, объявили бы еретиком и сожгли бы на костре. Даже в наше, более просвещённое время, когда христианские церкви если и не утратили, то, по крайней мере, стали утаивать свои антихристианские черты, Христос мог бы скрываться от гонений «книжников и фарисеев» разве что где-нибудь в северном русском скиту» (П.Успенский, «Новая модель вселенной»).


М.Сперанский (1772-1839), с 1808 г. – ближайший советник императора Александра I, говорил, что «внутренний путь весьма различен от внешнего, по коему идет большая часть христиан. Я называю внешним путем сию нравственную религию, в которую стеснили мирские богословы Божественное учение; я называю внешним путем сие обезображенное христианство, покрытое всеми цветами чувственного мира, согласованное с политикой, ласкающее плоть и страсти..., христианство слабое, уклончивое, самоугодливое, которое различно от языческого нравственного учения только словами».


Историк русской философии православный протоиерей В.Зеньковский (1881-1962) упоминает, что А.Герцен (1812-1870), «увлекавшийся Сен-Симоном и его мыслями о «новом христианстве», писал: «мы чувствуем, что мир ждет обновления..., надо другие основания положить обществам Европы». В том же письме находим и комментарии к этим словам: «возьмем чистое основание христианства, – как оно изящно и высоко, но посмотри на последователей его – мистицизм темный и мрачный». Из этих строк становится ясно, что Герцен недоверчиво относился к церковному христианству, – и, действительно, за исключением краткого периода перед свадьбой, реальной близости к Церкви у Герцена никогда не было. Его увлекали христианские темы, он, в сущности, ими только и жил все время, как мы будем много раз убеждаться в этом; но так называемое «историческое христианство» (Церковь) его отталкивало».


В.Белинский (1811-1848) в 1845 году в письме А.Герцену пишет: «Церковь была и остается поборницей неравенства, льстецом власти, врагом и гонительницей братства между людьми». Он даже взял на себя смелость утверждать, что русский народ – «глубоко-атеистический народ»!


«Белинский (как и Станкевич, и Бакунин, равно как и Герцен…), был натурой глубоко и подлинно религиозной, но религиозные запросы его не питались из Церкви; он, как и многие представители русской интеллигенции… настойчиво отделял христианство от Церкви» (В.Зеньковский).


Христианская церковь в России, к сожалению, очень давно попала под полное подчинение государству. Идеологическую базу под обожествление своего правителя с успехом подвел еще в 15 веке Иосиф Волоцкий. Он писал Василию III: «Царь естеством подобен всем человекам, властью же подобен высшему Богу».


«Хотя Иосиф и считает в теории власть Церкви более высокой, чем власть государя, на практике он эту последнюю распространяет и на Церковь. У него царь оказывается главою и государства, и Церкви, – высшим хранителем и защитником веры и Церкви. Забота государя о Церкви проявляется в особенности в том, что он всегда был «мстителем за Христа на еретиков». Нерадение о благе Церкви составляет в глазах Иосифа одно из тягчайших преступлений, в каких может провиниться государь, и оно на всю страну навлекает кару Божию. В одной личности государя Иосиф объединяет, таким образом, и духовную, и светскую власть. Его, а не Петра Великого, надо считать основателем «государственного православия» в России» (иеромонах Иоанн (Кологривов), «Очерки по Истории Русской Святости»).


Интересно, что в цивилизованных европейских странах при коронации монарх, как правило, целовал руку главы церкви, показывая этим, что Божию власть он ставит выше человеческой и готов подчиниться воле Всевышнего. В России же этот порядок был несколько изменен – руку монарха целовал… глава церкви! Кто над кем стоит – непонятно...


Известный российский писатель и историк А.Бушков в книге «Россия, которой не было – загадки, версии, гипотезы» пишет: «Еще до революции объективные историки, никоим образом не принадлежащие к атеистам, отмечали, что ко временам Петра русская православная церковь переживала тяжелый кризис. Это мнение, в свою очередь, было основано на свидетельствах современников событий, которые писали, что «во всем видится слабо и неисправно», что единственная в Москве духовная школа пала так, что «живущие в ней скорбят и всего лишаются, и учиться в ней невозможно, потолки и печи и иные строения обвалилися». Патриарх же «весь ушел в свои личные дела, строит свои имения да отбывает пышные церковные церемонии». Верхушка духовенства стала практически недосягаемой для рядовых священников, «как двери рая для изгнанных прародителей». Не то что простоватому сельскому попику, но и иному настоятелю большого монастыря с превеликими усилиями удавалось дойти даже не до патриарха – до патриаршего секретаря-дьяка».


Для «практических нужд государства» широко применялись пытки: «Когда в пытошные явился патриарх, чтобы просить пощады для стрельцов, Петр его буквально вышвырнул. Были казнены несколько священников, только за то, что они молились за несчастных. Жена какого-то мелкого подьячего, проходя мимо повешенных, бросила сдуру: «Кто знает, виноваты вы или нет?» Пытали и выслали из Москвы и ее, и мужа… Для полковых священников мятежных войск соорудили особую виселицу в виде креста, их вешал придворный шут, наряженный православным иерархом».


«Для поднятия всеобщего уровня нравственности и христианской морали Петр, как обычно, издал пространный указ. Всем предписывалось регулярно посещать церкви и исповедоваться – под угрозой крупного штрафа. Практически одновременно именным указом было введено нечто невиданное и неслыханное прежде на Руси: отныне священнику ПРЕДПИСЫВАЛОСЬ под страхом смертной казни немедленно доносить по начальству о тех, кто на исповеди признавался в злоумышлениях на жизнь государя и его семьи, прочих государственных преступлениях, причастности к бунту... Как это повлияло на отношение народа к духовным пастырям, догадаться легко – тем более, что на духовенство тем же указом была возложена обязанность совместно со светской администрацией, фискалами и сыщиками преследовать уклонявшихся от двойных податей раскольников...»


«В январе 1721 г. был учрежден святейший синод – чисто чиновничье-светское, бюрократическое учреждение, управлявшее отныне церковными делами. Во главе его встал гражданский чиновник, обер-прокурор – «око государево», очень скоро превратившийся в полновластного диктатора».


«В 1857 г. известный русский писатель по церковным вопросам А.Н.Муравьев (в 1855-1858 гг. написал двенадцать томов «Житий Святых Русской Церкви») (1806-1874) говорил: «В наше время обер-прокурор святейшего синода пользуется столь неограниченной властью, какой не пользовался ни один патриарх: простой подписью «читал» и «исполнить» он решает самые важные церковные дела».


Церковь превратилась в простое дополнение к бюрократической машине, этакую шестеренку, катастрофически теряя авторитет в народе».


Александр Мень пишет, что к 19-му веку «церковь, как институт находилась в тяжелейшем состоянии, опутанная со всех сторон цепями государственных служб. И это недоверие к ней стало огромной трагедией, внесло раскол между церковной традицией и зарождающейся интеллигенцией». «Они [представители российской интеллигенции] чувствуют, что официальная государственная Церковь, которая при Петре I была порабощена, прикована к государственному механизму, их не удовлетворяет» (А.Мень, «Русская религиозная философия»).


Итак, «Церковь управлялась Святейшим Синодом, полностью подчиненным царю. Монархи защищали церковь от конкуренции с другими конфессиями, что приводило к застою и потере отдельными иерархами морального авторитета. Значительная часть интеллигенции к началу XX века утратила интерес к религии вообще. Негативные образы священников у Толстого в «Воскресении» и у Лескова в «Полунощниках», по-видимому, соответствовали таким настроениям» (А.Кац, «Евреи, христианство, Россия»).


Выдающийся российский государственный деятель Сергей Юльевич Витте (1849-1915), почетный член Петербургской АН, председатель Кабинета министров с 1903, Совета Министров в 1905-06, разработавший основные положения столыпинской аграрной реформы, так говорил о состоянии православия в России на рубеже 19-20 веков: «Церковь у нас обратилась в мертвое бюрократическое учреждение, церковное служение – в службу земным богам. Мы постепенно становимся меньше христианами, нежели приверженцы других христианских религий, мы делаемся все постепенно менее всех верующими».


Одна из прекрасных русских женщин, прошедшая сквозь тяжелейшие годы коммунистического безверия и антирелигиозного террора, но не потерявшая ни капли любви, мудрости и веры в Справедливого Бога, как-то вспоминала: «Перед революцией священники превратились в замкнутую касту, пекущуюся о доходных приходах, о материальных благах. Грубость и нетерпимость их были ужасны. Помню, как пятнадцатилетней девочкой попала на исповедь к священнику, который задавал мне прямолинейные циничные вопросы. Это было так оскорбительно, что после я три года не ходила на исповедь и чуть-чуть не превратилась в атеистку.


А вспомните скандальную историю отлучения Льва Николаевича от церкви! Вспомните преследования, которым подвергались старцы Оптиной Пустыни, поскольку не вписывались в бюрократически-официальную структуру церкви!.. Та церковь должна быть разрушена, и она была разрушена. Вернее, разрушена не церковь, а церковность. Церковь не как организация, а как носительница живого духовного начала осталась. Именно к ней и относятся слова Иисуса Христа: «Созижду церковь, и врата адовы не одолеют ее»» (Мат. 16:18) (В.Сидоров, «Знаки Христа»).


Даже сам святейший патриарх Тихон (1865-1925), «обладавший, кстати, высоким правом от имени Бога венчать царей на царствование… говорил буквально следующее, что церкви предстоят гонения и разрушения, что виновато в этом само духовенство, которое недостойными поступками навлекло на себя грозу. Церковь должна быть разрушена, чтобы очиститься и возродиться» (В.Сидоров, «Знаки Христа»).


В 1918 году он взывал сквозь мрак и хаос безбожного большевизма к своим поверженным православным братьям и сестрам: «Где же ты, некогда могучий и державный, русский православный народ? Неужели ты совсем изжил свою силу? Как исполин, ты – великодушный и радостный – совершал свой великий, указанный тебе свыше путь, благовествуя всем мир, любовь и правду. И вот, ныне ты лежишь, поверженный в прах, попираемый своими врагами, сгорая в пламени греха, страстей и братоубийственной злобы. Неужели ты не возродишься духовно и не восстанешь снова в силе и славе своей? Неужели Господь навсегда закрыл для тебя источники жизни, погасил твои творческие силы, чтобы посечь тебя, как бесплодную смоковницу?..


Плачьте же, дорогие братия и чада, оставшиеся верными Церкви и Родине, плачьте о великих грехах вашего Отечества, пока оно не погибло до конца... Богатые и бедные, ученые и простецы, старцы и юноши, девы, младенцы – соединитесь все вместе и умоляйте милосердие Божие о помиловании и спасении России...»


Богатая история русской святости развивалась не благодаря чему-то, а, как правило, вопреки всему и не взирая ни на что.


Великими святыми земли Русской стали: основатель (1051) Киево-Печерского монастыря преподобный Антоний Печерский (983-1073); его ученик – преподобный Феодосий (ок. 1030-1074); преподобный, чудотворец, проповедник, иконописец, первый игумен монастыря в честь Положения Ризы Пресвятой Богородицы (позднее – Спасо-Авраамиев монастырь) Авраамий Смоленский (ум. до 1224); преподобный Иоасаф Каменский (в миру князь Андрей Дмитриевич Заозерский, Вологодский), Спасокубенский (ум. 1453); святитель Филипп (Колычев Федор Степанович) (1507-1569), русский митрополит с 1566, публично выступил против опричных казней Ивана Грозного, за что в 1568 был низложен, задушен по приказу царя; основатель и игумен Троице-Сергиева монастыря преподобный Сергий Радонежский (ок. 1321-1391); «святой интеллигент» Нил Сорский (1433-1508); святой Димитрий Ростовский (1651-1709) не боялся говорить о своем несогласии с действиями Петра I; ученик Афонских монахов Паисий Величковский (1722-1794) нашел произведения Преп. Нила Сорского и завещал их Оптиной Пустыни; русский православный подвижник, духовный писатель, богослов святой Тихон Задонский (1724-1783); старцы Оптиной Пустыни: Леонид (1768-1841), Макарий (1788-1860), Амвросий (1812-1891); преподобный Серафим Саровский (1759-1833) – одна из самых значительных личностей в истории русской духовности и многие-многие другие.


В русском человеке испокон веков причудливо сочетаются язычество и вера во Христа, трудолюбие и лень, равнодушие к близкому и способность на самопожертвование, греховность и великая святость. Тем не менее, вера в справедливого и любящего своих земных детей Бога всегда сопровождала его в путешествии через суровые и тяжкие времена, сменявшие друг друга с завидным постоянством.


Русский католик иеромонах Иоанн (Кологривов) в книге «Очерки по Истории Русской Святости» пишет: «Остается несомненным, что в России христианство долгое время оставалось более грубым, чем в той или иной европейской стране. Больше чем в других местах, вера здесь до самой революции оставалась запятнанной отдельными языческими представлениями. Имена языческих богов и самая память о них были вырваны из русской души, но христианству, тем не менее, не всегда удавалось укоренить в ней свои догматы и верования. Евангельское учение и древние языческие представления расположились одно над другим, и это положение не исчезло до наших дней… говоря яснее, русское народное христианство представляет собою некое языческое христианство, где многобожие представлено верованиями, а христианство – культом».


То, что принято называть «загадочной русской душой», как раз и сформировалось за долгие века удивительной и временами просто страшной истории Руси. Оно было некой защитной реакцией, свойством, истинным «я» единого организма-народа в ответ на постоянный страх, неуверенность не то, что в завтрашнем – в сегодняшнем дне, голод и смерть, поджидающие человека на каждом углу. «Удивительно умирает русский мужик! – писал И.Тургенев – состояние его перед кончиной нельзя назвать ни равнодушием, ни тупостью; он умирает, словно обряд совершает: холодно и просто».


Русский человек, собирая богатый урожай, совершенно не мог быть уверен, что его семья не погибнет зимой от голода и холода, так как в любой момент мог придти некто и предъявить свои права на все приглянувшееся. В качестве такого «некто» могли выступать дикие кочевники, завистливые соседи, ленивые соплеменники или просто – чересчур ретивые и такие же запуганные чиновники, находящиеся на службе у настоящего чудовища-монстра – государства, стоящего над людьми и богами.


Это там, на Западе, можно было что-то планировать и рассчитывать, копить и экономить, загодя готовясь к праздникам и возможным форс-мажорам. Для русского же человека «завтра» очень часто воспринималось как «никогда вообще». Чувства обреченности и надежды сплетались воедино в русских сказках и песнях, преданиях и чаяниях.


Вот на таком совершенно безрадостном и удручающем фоне состояния русского православия происходило формирование взглядов Л.Толстого.


Русский поэт, писатель, автор книг «Благая Весть Новой Эпохи», «Мистический Пушкин», «О назначении России» Юрий Ключников в статье «Сергий Радонежский и мы» пишет, что Толстой «хотя и расходился с догматическим богословием, тоже искал Бога живого, искал правую, т.е. правильную веру и много послужил духовному самосознанию человечества. Я рад, что русская религиозная мысль начинает осознавать, что Бог проявляет себя в славе не только в церковных одеждах, но за писательским столом…»


Но допускает ли Учение Христа отдельные несогласия между различными его последователями? Вспомните слова святого апостола Павла: «Ибо надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные» (1 Кор. 11:19).


Итак, разномыслия не являются преступлением. Однако преступлением против Учения уж точно являются: ненависть (Мат. 5:43-44, Лук. 6:27-28), проклятия (Иак. 3:8-12, Рим. 12:14), клевета и незаслуженные обвинения в том, что человек не совершал (Рим. 1:30, 2 Кор. 12:20, 1 Тим. 1:10).


Толстого объявили врагом церкви и христианства. Что ж – кто поступил так по совести и кто искренне заблуждался в своих умозаключениях, кто лукавил, а кто и абсолютно сознательно исказил правду – решать Самому Господу. Лишь Он один – Высший Судия и Источник Воздаяния за наши прегрешения. Зато на всех без исключения людей распространяется заповедь Христа: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мат. 7:1-2).


Замечу, что слово «судить» употребляется здесь исключительно в значении «осуждать», а не «думать» (Сравните: «Судите сами, что случилось бы, если б все люди были мудрецами» (Эразм Роттердамский, «Похвала глупости»); «Судите сами человеки грешные, падшие, омраченные, смертные: что должны вы творить неотложно. Непрестанно каяться, молиться, исправляться, творить благие дела и уподобляться Богу» (Иоанн Кронштадтский, «Дневник»)).


Для тех же христиан, которые называют Толстого врагом, позволю себе напомнить слова Самого Иисуса: «любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?» (Мат. 5:44-47).


О непротивлении злу насилием

Толстой в своих философских трудах «В чем моя вера», «Закон насилия и закон любви», «Царство божие внутри вас, или христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание», «Неизбежный переворот» и др. очень подробно развивает свою мысль о непротивлении злу насилием. Несмотря на это его гений одними был непризнан и совершенно не понят:


– Русский религиозный философ Н.А.Бердяев (1874-1948) писал: «Мировая война проиграна Россией потому, что в ней возобладала толстовская моральная оценка войны. Русский народ в грозный час мировой борьбы обессилили кроме предательств и животного эгоизма толстовские моральные оценки. Толстовская мораль обезоружила Россию и отдала ее в руки врага. И это толстовское непротивленство, эта толстовская пассивность очаровывает и увлекает тех, которые поют гимны совершенному революцией историческому самоубийству русского народа. Толстой и был выразителем непротивленческой и пассивной стороны русского народного характера» (Н.Бердяев, «Духи русской революции»);


– Российский религиозный философ и правовед И.А.Ильин (1883-1954) в книге «О сопротивлении злу силою» пишет: «Если это религия, то религия, связующая не человека с Богом, а человека с человеком, и притом связующая неверно и некрепко... Настоящая религия начинается от Бога и идет к мироприятию; а это учение начинается от человека и идет к мироотвержению... Неизбежным выводом изо всего этого отвержения является, наконец, и отрицание родины, ее бытия, ее государственной формы и необходимости ее обороны» (Впрочем, не стоит удивляться реакции Ильина на философию Толстого, ведь даже воззрения русских философов Н.А.Бердяева, С.Н.Булгакова (1871-1944) и Л.П.Карсавина (1882-1952) он называет... «псевдофилософским «богословствованием»», а их самих – «дилетанствующими ересиархами...»);


– Святой Иоанн Кронштадтский (Сергеев Иван Ильич) (1829-1908) называет его «предтечей антихриста» и обрушивается на него с неприкрытым негодованием: «Большинство с полным пренебрежением, в меньшей степени – с равнодушием, а то многие даже вооружаются ненавистью и хулою на Святую Церковь и служителей ее; а живописное художество, по мысли и внушению известного богоотступника и богохульника Льва Толстого, дерзнуло изобразить Христа на картине во весь рост не Богочеловеком, а простым человеком, и выставляло ее на позорище для всех: точно, как на Голгофе иудеи повесили Христа, пригвожденного на кресте. Каково же русское современное интеллигентство, отрекшееся от Христа вместе со своим лжеучителем?», «Сколько слепых в нашей интеллигенции... они вдались в писание светских романов, возомнили о себе, доверяют только своему разуму глупому, страстному, а совести-то в них нет, и не хотят верить в Бога, в Церковь и святые таинства. Только когда умирать станут, иногда образумятся... И это те, которые называют себя учителями народа! Наш русский антихрист – графчик яснополянский – не верит, что Иисус Христос – Сын Божий; он смутил всю нашу интеллигенцию и сотни тысяч пошли за ним... неверующий в Бога не может быть верен Царю и Отечеству»;


– Норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии 1920 года Кнут Гамсун (1859-1952) вообще назвал Толстого, как философа, дураком!


К сожалению, многие в дореволюционной России тоже были близки к такому мнению.


Другие его идеи не только не поняли, но и извратили их, доведя до абсолютного абсурда.


Например, близкими к идеям Толстого считали себя секты молоканов и духоборцев. Они решительно отвергали священство, не признавали церковной иерархии, отвергали любые церковные обряды, церковные символы, святых и сам обряд крещения. По их убеждению, так называемые святые – это просто страдальцы, которые страдали из-за своей веры, но чудес они не могли совершать, так как это может делать один только Бог. Таким образом, они отвергали всю внешнюю атрибутику, соглашаясь, что Царство Божие не где-то вне человека, а внутри его.


«Первородного греха духоборы не признают: «всяк сам по себе грешен и спасен». Воскресения тел не будет, и самая кончина мира ограничится истреблением грешников. Иисус Христос, по их понятию, был простой человек, в котором с особенною силою выражался божественный разум. И его душа подлежит переселению, как всякая другая душа: она обитала в Колесникове и Капустине. Иисус был распят плотью, чтобы показать нам пример страдания. Вообще историю Христа нужно разуметь духовно: Христос должен в нас зачаться, родиться, возрастать, учить, умирать, воскресать и возноситься. Все люди по естеству равны между собою; внешние отличия, каковы бы они ни были, ничего не значат. Чада Божии сами исполняют, что следует, без принуждения; власти нужны не для них, а разве для укрощения злых, преступников и разбойников. Непозволительны клятва и присяга; не следует носить оружие и сражаться с врагами» (Ф.Брокгауз, И.Ефрон, «Энциклопедический словарь»).


Секретарь Ленина Владимир Бонч-Бруевич (1873-1955) одно время даже пытался обратить духоборцев в свою «революционную веру», но сам увлекся их идеями и жил около года с ними в Канаде, собирая их фольклор и псалмы. Его поразило лицемерие сектантов, так как они проповедовали одно, а делали совсем другое. У них были и богатые и бедные, а богатые без зазрения своей «христианской совести» эксплуатировали бедных.


Серафима Никитина, филолог из Института языкознания РАН говорит: «Когда я первый раз была у духоборцев, это было в 1985-м году, деревня Гореловка, в Грузинской (тогда еще) ССР, в одном доме увидела, что стоят тома из академического собрания сочинений Толстого, те тома, где как раз «В чем моя вера?», все его религиозные сочинения. И когда я с удивлением спросила владельца дома: «А вы читали?» – «Конечно». Я говорю: «Как вы относитесь ко Льву Николаевичу Толстому?» Он сказал: «Ну как – наш человек!»».


Толстовцы несколько идеализировали воззрения духоборцев и, соответственно, видели только то, что хотели видеть в их взглядах.


Светлана Инникова, историк из Института этнографии и этнологии РАН в программе «Радио Свобода» под названием «Россия как цивилизация» говорила: «Отгородить общину духоборцев от канадского общества призвана была группа «свободников». Они довели до абсурда каждую, может быть, и неплохую саму по себе идею Толстого. То есть, вегетарианство: они сказали, что если нельзя есть мясо, то как же мы можем отбирать молоко у теленка или съедать куриное яйцо, потому что это же будущий цыпленок? Все это было доведено до абсурда. Пацифизм – до полного непротивления, вплоть до того, что некоторые, чтобы не насиловать землю, пытались опроститься, перейти в первобытное состояние. Земля живая, ее нельзя копать, нельзя сеять хлеб, потому что хлеб для птиц Господь создал, а для людей – плоды земные. Одежда прикрывает грех. Люди выезжали из России как пацифисты, и вдруг в Канаде они переходят к террору, они начинают сжигать, взрывать. И они сожгли сноповязалку, это была первая сноповязалка, купленная в Канаде. То есть, это машина, которая приведет к гибели цивилизации, как символ цивилизации, они сожгли эту машину. И хотя Веригин уговаривал их, что нельзя так делать, он уговаривал, чтобы они работали на скоте, потому что они скот распустили. Просили канадское правительство, чтобы для скота нашли теплые земли, перегнали туда, где бы он мог пастись круглый год. Канадское правительство, конечно, не поняло их. Ну, вы сами представляете, то они этот скот добывали, просили, чтобы им кто-то присылал какие-то деньги, они экономили на всем, чтобы купить пару лошадей, коров, и вдруг этот скот они выгоняют и, пожалуйста, пасись, они отдали его на волю Божью».


Она также повествует о неком князе Хилкове Дмитрии Александровиче и Александре Михайловиче Бодянском. Они оба были очень богаты и владели имениями в Харьковской губернии. «Хилков начинал как блистательный военный, у него была фантастическая карьера, когда ему было двадцать с небольшим, он уже был подполковником. И вдруг он встретил духоборцев. Во время русско-турецкой войны 1877-78 года там стоял их полк, и так получилось, что он побывал в духоборческом селе – вот откуда весь интерес у толстовцев к духоборцам. У него свои были какие-то мысли о несправедливости владения землей. Потом он прочитал Толстого, и он отдал свое имение крестьянам. Он оставил себе три десятины для того, чтобы самому трудиться на этой земле. Бодянский – очень богатый был помещик, то же самое, отдал свою землю крестьянам, пропагандировал Толстого. Потом у них начались расхождения по поводу понятия личности Христа. Но Бодянский оказался более толстовец, чем сам Толстой. Все время Толстого толкал на какие-то, может быть, крайние высказывания, требовал от него писем к духоборцам, чтобы он их подтолкнул на путь подвига религиозного».


Критика взглядов Толстого, основанная на понимании, скорее, извращенных идей толстовцев, чем первоисточников, доходила, порой, до (простите за откровенность) идиотизма. Так, некто Г.Климов (Автор исключительно злобных книг „Божий народ”, „Князь мира сего”, „Протоколы советских мудрецов” и пр.) в своем на редкость недоброжелательном и антисемитском «произведении» «Протоколы советских мудрецов» выдает очередной «перл»: «Философскую подоплеку концлагерей подсказал не кто иной, как великий гуманист земли русской Лев Николаевич Толстой. Если вы почитаете его философствования, то найдете там и проповедь «лечения трудом»»!


Свободные разглагольствования Климова о мужеложстве, вырожденцах, помешательствах, «душевнобольных выродках революционерах», «больной психике» перерастают часто в неприкрытое смакование всей этой грязи и подозрительное наслаждение барахтаньем в отбросах псевдофилософской мысли и извращенных своих же «умозаключениях». Что ж, автор, несомненно, имеет право даже на такой свой столь оригинальный взгляд. Однако необходимо помнить, что мир со дна помойной ямы выглядит не иначе, как огромной помойкой.


Г.Климов взахлеб цитирует книгу ученика знаменитого профессора-психиатра Ломброзо – доктора-психиатра Макса Нордау (Зюдфельда) (1849-1923) «Вырождение», где специально рассматривается вопрос о дегенерации в литературе (!): «Доктор Нордау считает, что основную славу Толстому принесли не его романы, а его философия – больная философия, так называемое «толстовство», где основная заповедь – «непротивление злу насилием», то есть: «Не противьтесь пороку, не судите, не убивайте. Долой, таким образом, суды, войска, тюрьмы, подати». Но ведь в результате будет полная анархия».


В своей болезненном антисемитизме этот горе-автор также беспардонно и свободно переходит все мыслимые и немыслимые границы того, что в любом худо-бедно воспитанном обществе считается рамками приличия. Приводить даже некоторые выдержки из «опуса» Климова не считаю возможным из-за угрозы эффекта ложки дегтя в бочке меда. А «дегтя» там, к сожалению, очень много. Тех, кто хочет лично вдохнуть полной грудью его протухшую «философскую мысль», отсылаю к самостоятельному чтению «Протоколов…». От себя же замечу только одно. Альберт Эйнштейн, тоже обильно упоминаемый Климовым, как-то заметил: «Тот, кто в основу мировоззрения кладет национальный вопрос, вряд ли нуждается в головном мозге, вполне может обходиться спинным».


На самом же деле «Религиозно-нравственное учение Толстого представляет собой целостную систему, структурными элементами которой являются метафизика и этика. Этика Толстого немыслима без метафизического и онтологического обоснования. Система нравственных ценностей толстовства, мировоззренческие ориентации толстовского движения нельзя признать однозначными в различные периоды его существования. Идеология этого общественного, религиозно-нравственного движения сформировалась не сразу. Невнимание к метафизическим вопросам, отрыв этики от метафизики оставил в истории карикатурное, искаженное представление о толстовцах, их образе жизни и мировоззрении» (Е.Мелешко, А.Каширин, «Философия Толстовства: Идея духовно-монистического миропонимания»).


Русский эмигрант, философ и богослов, математик и музыкант Владимир Ильин (1891-1974) в своей работе «Миросозерцание графа Льва Николаевича Толстого» так писал о толстовцах: «Между Толстым и толстовцами была и оставалась та же самая бездна, которая раз и навсегда легла между Чайковским и немытым и косматым нигилистом». Он резонно замечает, что толстовцам метафизических взглядов Толстого «никогда не понять, пока они от толстовства не обратятся к Толстому, но они никогда этого не сделают по причине своей крайней мелкотравчатости, бескрылости и бездарности». Однако даже Ильин не до конца понимает утверждение Толстого о непротивлении злу насилием, снисходительно относя все это «к чудачеству, которое может позволить себе великий человек».


«Дар любви Толстой с молодых лет принимал как Божье откровение. Но дар этот не даётся гордому. Крах Толстого – философа не от глупости, дурости, а от большого ума. Гордого ума. Он слишком любил проповеди Гоголя, который учительствовал в «Выбранных местах из переписки с друзьями». Но Гоголь, учительствуя в своей монашеской келье, продолжал молиться и любить. Толстой-проповедник разлюбил. Молиться он не хотел. Кому молиться?! Он не знал ответа – упростил всех. Кроме двух дочерей, да горстки сопровождавших его при последних часах толстовцев. В сердце дотлевал жалкий уголёк любви к Софье Андреевне, которую Ильин верно назвал плодородной почвой Толстого. Почвой, которая выпестовала его добрый гений» (И.Репьева, «Пан Толстой»).


На самом деле учение Толстого, впоследствии неправильно названное «толстовством» вследствие своего непонимания, крайнего упрощения, искусственного сращения и абсурдного отождествления с сектами молокан, скопцов и духоборцев говорит не о непротивлении злу вообще, а лишь о непротивлении злу насилием! Так одно слово в корне изменяет всю философию, все мировоззрение тех, кто попытался пойти вслед за великим учением, но растерял по пути главное – его глубинную суть и идею.


Сам Иисус Христос в ответ на удар по щеке одним из служителей первосвященника возмутился и сказал: «если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?» (Иоанн 18:23). Заметьте, он не подставил вторую щеку, как учил тому Сам, а искренне возмутился поступку служителя, что еще раз подтверждает аллегоричность учения Иисуса и то, что «Ударившему тебя по щеке подставь и другую» (Мат. 5:39, Лук. 6:29, Иоанн 18:23) означает лишь одно: нужно быть готовым к любым ударам судьбы, ибо все испытания, посланные человеку – от Бога. На проявления же элементарного хамства и посягательства на свою честь, человек не только может, но и должен реагировать сдержанно, с чувством собственного достоинства, как мудрый Сын Великого Отца.


Еще один характерный эпизод произошел с Иисусом на горе в ночь перед арестом. Когда Иисуса пришли арестовывать, один из Его учеников ударил мечом раба первосвященника и отсек тому ухо. «Тогда Иисус сказал: оставьте, довольно. И, коснувшись, уха его, исцелил его» (Лук. 22:51).


Это явно свидетельствует о том, что ученики Иисуса были вооружены. Но произошедшие события говорят о том, что оружие их было необходимо не для насилия, а исключительно для защиты. Здесь же проявляется и поразительные великодушие, милосердие и любовь их Учителя не только к Своим последователям, но и к тем, кто пришел предать Его мучительной смерти!


Однако давайте снова предоставим слово самому Льву Толстому:


«Церковные учители учили тому, что учение Христа Божественно, но исполнение его невозможно по слабости людской, и только благодать Христа может содействовать его исполнению. Светские учители и все устройство жизни уже прямо признавали неисполнимость, мечтательность учения Христа, и речами и делами учили тому, что противно этому учению. Это признание неисполнимости учения Бога до такой степени понемножку, незаметно всосалось в меня и стало привычно мне, и до такой степени оно совпадало с моими похотями, что я никогда не замечал прежде того противоречия, в котором я находился. Я не видал того, что невозможно в одно и то же время исповедовать Христа-Бога, основа учения которого есть непротивление злому, и сознательно и спокойно работать для учреждения собственности, судов, государства, воинства, учреждать жизнь, противную учению Христа, и молиться этому Христу о том, чтобы между нами исполнялся закон непротивления злому и прощения.


И я понял, откуда возникло мое заблуждение. Оно возникло из исповедания Христа на словах и отрицания его на деле.


Положение о непротивлении злому есть положение, связующее все учение в одно целое, но только тогда, когда оно не есть изречение, а есть правило, обязательное для исполнения, когда оно есть закон».


«Я понял теперь, что в положении о непротивлении злу Христос говорит не только, что выйдет непосредственно для каждого от непротивления злу, но он, в противоположение той основы, которою жило при нем по Моисею, по римскому праву и теперь по разным кодексам живет человечество, ставит положение непротивления злу, которое, по его учению, должно быть основой жизни людей вместе и должно избавить человечество от зла, наносимого им самому себе. Он говорит: вы думаете, что ваши законы исправляют зло, – они только увеличивают его. Один есть путь пресечения зла – делание добра за зло всем без всякого различия. Вы тысячи лет пробовали ту основу, попробуйте мою – обратную…


Он (Христос) говорит просто, ясно: тот закон противления злу насилием, который мы положили в основу своей жизни, ложен и противоестественен; и дает другую основу – непротивления злу, которая, по его учению, одна может избавить человечество от зла. Он говорит: вы думаете, что ваши законы насилия исправляют зло; они только увеличивают его. Вы тысячи лет пытались уничтожить зло злом и не уничтожили, а увеличили его. Делайте то, что я говорю и делаю, и узнаете, правда ли это.


И не только говорит, но сам всею своею жизнью и смертью исполняет свое учение о непротивлении злу».
[p]Лев Толстой совершенно верно замечает, что насилие в ответ на насилие не делает мир менее злым, а наоборот – только усугубляет положение вещей, так как злого в мире со временем становится не меньше, а еще больше.


Вспоминается одна кавээновская шутка: «Для того, чтобы в мире воцарились мир и согласие, необходимо, чтобы собрались все хорошие люди и поубивали всех плохих»


Толстой упрекает тех, кто называет себя «христианами» в том, что те обособляют свою жизнь от учения Христа, считая, что оно может разрушить привычный уклад их жизни и является неким недостижимым идеалом либо, в лучшем случае, мечтательным учением обитателей древней Галилеи, не имеющем отношения к современной реальности.


Высший идеал человека у Христа – неотъемлемая часть самого человека, его путеводная звезда, его лучшие качества, развивая которые человек может приблизиться к Богу в своей святости: «Будьте предо Мною святы, ибо Я свят Господь Бог ваш» (Лев. 20:26).


Те же, кто называет себя «христианами», этот идеал вынесли из человека вовне и обособили его, таким образом, оторвав от самого человека, и идеализировав, объявили недостижимым, так и отставив людей на положении рабов Божьих, а не Сыновей, как учил Иисус.


«Казалось бы, прежде чем судить об учении Христа, надо понять, в чем оно состоит. И чтобы решать: разумно ли его учение или нет, надо, прежде всего, признавать, что он говорил то, что говорил. А этого-то мы и не делаем: ни церковные, ни вольнодумные толкователи. И очень хорошо знаем, почему мы этого не делаем».


Толстой приводит очень характерную притчу: «Илья-пророк, убегая от людей, укрылся в пещере, и ему было откровение, что Бог явится ему у входа пещеры. Сделалась буря – ломались деревья. Илья подумал, что это Бог, и посмотрел, но Бога не было. Потом началась гроза; гром и молния были страшные. Илья вышел посмотреть – нет ли Бога, но Бога не было. Потом сделалось землетрясение: огонь шел из земли, трескались скалы, валились горы. Илья посмотрел, но Бога не было. Потом стало тихо, и легкий ветерок пахнул с освеженных полей. Илья посмотрел – и Бог был тут. Таковы и эти простые слова Бога: не противься злу».


«Христос отвергает закон Моисея, дает свой. Для человека, верующего Христу, нет никакого противоречия. Он и не обращает никакого внимания на закон Моисея, а верует в закон Христа и исполняет его. Для человека, верующего закону Моисея, тоже нет никакого противоречия. Евреи признают слова Христа пустыми и верят закону Моисея. Противоречие является только для тех, которые хотят жить по закону Моисея, а уверяют себя и других, что они верят закону Христа, – для тех, которых Христос называл лицемерами, порождениями ехидны.


Вместо того чтобы признать одно из двух: закон Моисея или Христа, признается, что оба Божественно истинны.


Но когда вопрос касается дела самой жизни, то прямо отрицается закон Христа и признается закон Моисея.


В этом ложном толковании, если вникнуть в значение его, страшная, ужасная драма борьбы зла и тьмы с благом и светом».


Толстой и Писание

Наряду с тезисами о непротивлении злу насилием у Толстого очень интересны исследования о гневающемся напрасно. Он замечает, что ни один человек гневаясь, не считает свой гнев напрасным. Каждый находит ему оправдания. В конце концов, он приходит к выводу, что слово «напрасно» было добавлено еще в пятом веке, чем коренным образом изменило смысл слов Иисуса.


«И вот вместо туманных, подлежащих толкованиям и произволу, неопределенных и неважных выражений открылась мне со стиха 21-26-го простая, ясная и определенная первая заповедь Христа: живи в мире со всеми людьми, никогда своего гнева на людей не считай справедливым. Ни одного, никакого человека не считай и не называй пропащим или безумным, ст. 22. И не только своего гнева не признавай не напрасным, но чужого гнева на себя не признавай напрасным, и потому: если есть человек, который сердится на тебя, хоть и напрасно, то, прежде чем молиться, поди и уничтожь это враждебное чувство, ст. 23, 24. Вперед старайся уничтожить вражду между собою и людьми, чтобы вражда не разгорелась и не погубила тебя, ст. 25, 26».


Также чрезвычайно интересны рассуждения и лингвистические исследования Толстого о прелюбодействе.


Он справляется с толкователями, – «и все (Иоанн Златоуст, стр. 365) и другие, даже ученые богословы-критики, признают, что слова эти означают то, что Христос разрешает развод в случае прелюбодеяния жены и что в XIX главе, в речи Христа, запрещающей развод, слова: если не за прелюбодеяние, означают то же».


«У Луки, XVI, 18, сказано: «Всякий, разводящийся с женою своею и женящийся на другой, прелюбодействует; и всякий, женящийся на разведенной с мужем, прелюбодействует».


У Марка, X, 4-12, сказано также без всякого исключения: «По жестокосердию вашему он написал вам заповедь сию. В начале же сотворения мужа и жены сотворил их Бог. Посему оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей, и будет два – одна плоть, так что они уже не двое, а одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Опять о том же спросили Его в доме ученики Его. Он сказал им: кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует от нее. И если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует».


То же самое сказано у Матфея, глава XIX, 4-9».


«На чем же основано толкование, что развод допускается в случае прелюбодеяния жены? На тех словах 32-го стиха пятой главы, которые так странно поразили меня. Эти самые слова толкуются всеми так, что Христос разрешает развод в случае прелюбодеяния жены, и эти самые слова в XIX главе повторяются многими списками Евангелий и многими отцами вместо слов: если не за прелюбодеяние.


И я опять стал читать эти слова, но очень долго не мог понять их. Я видел, что тут должна была быть ошибка перевода и толкования, но в чем она была – я долго не мог найти. Ошибка была очевидна. Противополагая свою заповедь заповеди Моисея, по которой всякий муж, как сказано там, возненавидевши свою жену, может отпустить ее и дать ей разводную, Христос говорит: А я говорю вам, кто разведется с женой, кроме вины прелюбодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать. В словах этих нет никакого противоположения и даже нет никакого определения того, что можно или нельзя разводиться. Сказано только, что отпущение жены подает ей повод прелюбодействовать. И вдруг при этом сделано исключение о жене, виновной в прелюбодеянии. Исключение это, относящееся до виновной в прелюбодеянии жены, когда дело идет о муже, вообще странно и неожиданно, но в этом месте просто глупо, потому что оно уничтожает и тот сомнительный смысл, который был в этих словах. Сказано, что отпущение жены заставляет ее прелюбодействовать, и предписывается отпускать жену, виновную в прелюбодеянии, как будто виновная в прелюбодеянии жена не будет прелюбодействовать».


В конце концов, сравнив различные варианты Библии на еврейском, греческом, латинском, немецком и русском языках, Толстой приходит к неожиданному выводу.


«И смысл выходит тот, что Христос, отвечая в этом месте на мысль фарисеев, которые думали, что если человек оставил свою жену не для того, чтобы распутничать, а чтобы жить брачно с другою, то он не прелюбодействует. Христос на это говорит, что оставление жены, то есть прекращение сношений с нею, если и не по распутству, а для брачного соединения с другою, все-таки прелюбодеяние. И выходит простой смысл, согласный со всем учением, с теми словами, в связи с которыми он находится и с грамматикой, и с логикой».


Эти и другие, привычные и знакомые нам положения учения Христа приобретают в устах Льва Толстого непривычный и глубокий смысл, скрытый за многовековыми наслоениями и чуждыми ему штрихами, привнесенными более поздними «трактователями» этого учения. Толстой как опытный, педантичный и целеустремленный реставратор сам очищает слой за слоем древнюю и прекрасную картину от неумелых и грубых мазков горе-художников, дерзнувших посягнуть на гениальное произведение Великого Творца.


Характерно, что поступок Серафима Саровского, когда тот подвергся нападению двух злодеев во время рубки дров и на требование денег и угрозы опустил топор на землю, сложил руки крестом на груди и произнес: «Я ни от кого не беру денег; делайте, что вам нужно» и был бит по голове обухом того же топора, называют великим и достойным святого человека. Он мог бы защититься от нападения, применив для этого свое же орудие труда, но счел невозможным ответное насилие.


Взгляды же Толстого о непротивлении злу насилием и его последователей называют «бессмысленным философским резонерством» и «глупостью» (у Гумилева), «сентиментальным нигилизмом» (у И.Ильина), или же (по статье Е.Мелешко и А.Каширина «Философия Толстовства: Идея духовно-монистического миропонимания»): «чудачеством», «наиболее вредной сектой» (у Путиниева), «противокультурной тенденцией», «моральной робинзонадой» (у Флоренского), «тунеядцами, проходимцами... с порочными взглядами» (у Огнева).


Где же логика? Где та грань, за которой заканчивается безумие и чудачество и начинается истинная православная святость?


Когда постигаешь суть философии Толстого и видишь его благоговейное отношение к Великому Учению Христа, свободному от оков «мертвящей буквы» мелкоцерковной догматичности, начинаешь недоумевать, читая некоторых у святых отцов, что «Все ереси, все лжеучения и расколы произошли оттого, что люди не понимали истинного смысла Священного Писания. Прочитает человек какое-либо место в Писании и начнет толковать по-своему, как вздумалось, погрешит в своем толковании, а там и от единства Церкви Божией отделится, сделается ересиархом...


Зорко следит за блужданиями смятенной души незримый ее враг и принимает все меры, чтобы она не попала как-нибудь случайно на верный путь – чрез Церковь – к Богу. Пусть она блуждает, сколько угодно по простору распутай мысли человеческой; он толкает ее и в буддизм, и в оккультизм, и в спиритизм, и в деизм, и во всевозможные «измы», он поймал ее уже на удицу самосмышления, – лишь бы не сорвалась с этой удицы – будет его верною добычею!


Типичнейшим представителем таких душ является несчастнейший граф Толстой, этот величайший ересиарх нашего времени. Не даром же сатана сделал его идолом для наших вероотступников. За ним, да и раньше его, и вокруг него – множество было и есть маленьких ересиархов, якобы «богоискателей». Быть может, это богоискание началось у них и искренно, но враг не дал им опомниться, опознать себя, вложил им тщеславную мысль, будто они не якоже прочий человецы – пролагают-де новые пути, и толкнул их в сторону подальше от Церкви: ищите себе там этих путей на просторе! И Толстой искал, усердно искал и дошел до личной ненависти ко Христу Спасителю!.. Таковы плоды гордыни. Таков исход самочинного богоискательства вне Церкви...» (Архиепископ Никон (1851-1919), «Меч обоюдоострый»).


Грустно, что сопричастность ко Христу, суть Которого – Любовь, определяется некоторыми исключительно лишь принадлежностью к конкретной церкви, все же остальные объявляются врагами Христа...


Многие «защитники и поборники нравственности» вроде того же Г.Климова упрекают Толстого в том, что он бросил свою стареющую жену и ушел из Ясной Поляны. Последний конфликт между супругами был по поводу того, кому достанутся гонорары Льва Толстого – его детям или общинам толстовцев.


«Владимир Ильин называет этот шаг Толстого юродством. Пошёл, де, по Руси как нищий, со Христом в сердце. Но я позволю себе не согласиться с философом. Многие из юродивых несли в себе Истину! Истиной называется в православии Сын Божий. Они несли и знание о чудесном воскресение из мёртвых, и веру в силу чудотворения! Их вызывало на этот путь призвание свыше, особая участь. Что же понёс в себе, убегая тёмной осенней ночью из дома, Толстой?


Человеческое. И, прежде всего, свою немощь, свалившую его на первом же сквозняке, на первых шагах от Ясной Поляны, где оставалась Софья Андреевна.


Вот пишет он ей страшное, стариковское письмо, в ответ на её зов вернуться, привезенный дочерью Сашей, полное слёз: не ищи! Тебе надо лечиться! Моя жизнь с тобой невыносима! Тут он в своём ожесточении и последнем акте «упрощения» отрицает сам смысл для него шестидесятилетней Софьи Андреевны, всех сорока с лишком лет жизни с ней. Отрицает родившую ему! Ту, что много лет ночами переписывала с его черновиков произведения, вычитывала гранки.


Фактически он забыл главную заповедь так понравившейся ему «морали» Христа: возлюби ближнего! Да, да! Именно сейчас, на пороге внезапной смерти, за несколько дней до неё, он и забыл главное в изобретенной им философии – что «любить» значит не разбирать по косточкам, не давать моральную оценку, а «понимать», а, по словам Розанова, «пожалеть». Это Софье Андреевне писал он: «Не ищи, и адреса не скажу!», той Софье, которая с горечью говорила: вот умрёт Лёвочка, и она потеряет сам смысл жизни. Может быть, не была она достойна похвалы, но жалости точно была достойна. Ибо и её жизнь, повторюсь, похожа на святоотеческое житиё – быть опорой мужу и воспитательницей детям» (И.Репьева, «Пан Толстой»).


Ирина Репьева в статье «Пан Толстой» пишет о широко известном конфликте между Львом Толстым и его женой в последние годы жизни писателя, который многие его критики ставят тому в вину: «Мне всегда думалось, что, если бы не толстовство, вернее, толстовцы – это недоброе окружение писателя – не было бы и конфликта его с Софьей Андреевной».


«Он искал землю обетованную, счастливую и безгрешную, а она ждала его в собственной усадьбе, в Ясной Поляне. Она была ему дана семнадцати лет, чистой девушкой, сотворившей из него в любви своей безмерной кумира. А теперь, когда он был уже без сознания, ее, наконец, впустили к нему, и она, прижавшись к его старому лицу – вся в слезах, шепнула ему в самое ухо: «Я люблю тебя!» И ей показалось, что в ответ его щека едва дрогнула» (И.Репьева, «Пан Толстой»).


Глубинная суть конфликта Толстого со своей женой, посвятившей ему всю себя без остатка, растворившейся в нем до последней капли своей индивидуальности заключается как раз в этой самой растворенности. Жизнь писателя – это поиск Бога в себе и в окружающем нас мире, подробный анализ природы человека, как существа социального, открытого и ошибочно питающего иллюзии в отношении своей самодостаточности. Герои его бессмертных произведений – это он сам в своей удивительной многогранности. И прожил он с каждым из них свою ни на что не похожую жизнь, впитав в себя весь их опыт и отдав каждому часть своей души. Он искал истину и шел вперед, а Софья Андреевна так и осталась на том же месте, как и сорок лет назад – у домашнего очага.


Его уход, с первого взгляда внезапный и безумный, был совершенно логическим продолжением того внутреннего конфликта, который назревал в течение не одного десятка лет и вырывался время от времени наружу в виде ссор и обид. Он оказался последней формой протеста отчаявшегося писателя найти себе в жизни попутчика, способного разделить вместе с ним ношу и тяготы трудного путешествия, а не владельца постоялого двора, погруженного в свои бесконечные мелкие хозяйственные хлопоты.


«Без жертвы нет жизни. Вся жизнь – это… жертва телесного духовному» (Л.Толстой). А Софья Андреевна к такой жертве, видимо, не была готова…


Когда-то давным-давно один богатый человек ушел от сытой и беззаботной жизни, бросив своего отца, видевшего в нем своего наследника, и жену с ребенком. Его звали Сиддхартха Гаутама. Принц, ставший по собственному желанию нищим странником. Это он основал религиозное учение для всего человечества на главном законе жизни: «Из добра должно произойти добро, а от зла одно зло». Это он достиг высочайшего духовного просветления и стал Буддой. Пожертвовал ли он семьей, богатством и славой ради всего этого? Несомненно. Но ему уход из семьи в вину не ставят…


А Толстому многие «моралисты» ставят в вину его отношение к жене и семье, забывая о том, что, даже став всемирно известным и великим, он все-таки остался человеком со всеми присущими человеку недостатками.


Эти «блюстители нравственности» предпочитают умолчать, что это был уход из семьи и мирской суеты, когда непреодолимые оковы земного препятствовали единению с Божественным, а не банальный уход к другой женщине ради примитивного удовлетворения сексуального влечения!


Огромный груз знаний и ответственности, борьбы за право иметь собственную точку зрения и бессилия что-либо изменить даже в своей семье, наконец, раздавили его. Как говорил Луций Сенека (старший): «Великая судьба – великое рабство». Это дало прекрасный повод для злорадства и насмешек его давним завистникам, которые, как шакалы, с восхищенным ожесточением бросились терзать тело поверженного льва, к которому еще недавно и подойти-то было страшно.


О подобном отношении сам Толстой сказал так: «Осуждение другого всегда неверно, потому что никто никогда не может знать того, что происходило и происходит в душе того, кого осуждаешь».


Великая судьба – великое рабство

«Обычно мы говорим: скорбные глаза Достоевского, мучительная муза Достоевского, мучительный гений Достоевского, страдальческая жизнь. А Толстой – полноводный и полнокровный.


Это ошибка, друзья мои, ошибка наша, как детей, равнодушных к страданиям отцов. Ибо Лев Николаевич Толстой был человеком не менее трагичным, чем Достоевский. И я вам прямо скажу – более трагичным, намного более трагичным... Человек, создавший одну из величайших русских национальных эпопей – «Войну и мир», – выступал против патриотизма. Человек, который написал страстные, бессмертные строки о любви..., вообще считал брак каким-то недоразумением и в «Крейцеровой сонате» перечеркнул его.


Человек, который большую часть жизни был проповедником евангельской этики, а последние 30 лет жизни посвятил проповеди христианского учения (как он его понимал), оказался в конфликте с христианской Церковью и в конечном счете был отлучен от нее...


Толстой годами терзался тем, что стиль его жизни противоположен тому, что он проповедует, годами восставал против этого – и вынужден был терпеть до конца дней, можно сказать, до своего побега и смертного часа» (А.Мень, «Русская религиозная философия»).


Трагедия и крах Толстого – не от его глупости или абсурдности его учения, а от великого, незаурядного ума, намного опередившем свою эпоху, когда насилие считалось, да и сейчас еще считается, нормой, когда «христиане», забыв о духе учения Христа, сами применяют насилие и жестокость. А когда их хватаешь за руку и спрашиваешь о любви к ближнему, непонимающе смотрят на тебя, как на прокаженного.


«Трагедия Толстого заключается не в том, что он ушел от художественной литературы, а в том, что дары, необходимые для создания из собственной жизни величавого образа, который превышал бы значительность его художественных творений, – дары, необходимые для пророческого служения, остались в нем нераскрытыми. Духовные очи не разомкнулись, и миров горних он не узрел. Духовный слух не отверзся, и мировой гармонии он не услышал. Глубинная память не пробудилась, и виденного его душою в иных слоях или в других воплощениях он не вспомнил. Шаданакар остался ему неизвестен, метаистория – непонятна, исторические процессы и цели – неразгаданны, а любовь к миру и требования духовности – не примирены. Его проповеди кажутся безблагодатными потому, что рождены они только совестью и опираются только на логику, а духовного знания, нужного для пророчества, в них нет.


Но духовная жажда его была так велика, а чувство долга проповеди так неотступно над ним довлело, что тридцать лет он пытался учить тому, что подсказывала ему совесть. А так как совесть его была глубока, разум остр, а словесное мастерство – колоссально, то безблагодатная проповедь оказалась достаточно сильна, чтобы вызвать образование секты и даже перекинуться далеко за рубеж, рассеивая семена идеи о непротивлении злу злом, – семена, падавшие в некоторых странах на подготовленную почву и давшие потом такие всходы, как социально-этическая доктрина Махатмы Ганди.


... Преждевременное проповедничество, усиливая его гордыню и запутывая его в противоречиях, не ускоряло, а замедляло его движение по тому отрезку пути, какой оставался ему до раскрытия внутренних даров и до превращения в пророка. Ему казалось, что нужен еще какой-то героический акт: не то – мученичество за веру, не то – подвижнический уход от общества и от культуры...


... Запутавшись в тенетах своих противоречивых обязанностей, действительных и мнимых, Толстой долго колебался, не смея поверить в правильность своего понимания – бросить свою семью и сложившийся за столько десятков лет уклад жизни. Когда же поверил и совершил – ему было восемьдесят два, силы иссякли, и долгожданное утоление духовной жажды встретило его уже по ту сторону смертной черты» (Д.Андреев, «Роза мира», кн. 10, гл. 3).



Те, кто травил Толстого, должно быть праздновали победу, когда посчитали, что повергли Титана. Но они не учли, что Титан остается таковым и после смерти, а свора голодных и завистливых шакалов никогда не сможет занять его место.


Из Учения Христа изъяли душу его – любовь и всепрощение. Забыли лишь о том, что тело без души в лучшем случае превращается в высохшие мощи, в худшем же – в гниющую и зловонную плоть.


Толстой же только попытался эту душу вернуть, чтобы учение Христа снова обрело свои смысл и цельность.


Победа – вещь вообще относительная. Она не всегда бывает там, где правда. Истина может проявиться лишь через многие годы. И тогда былые победы рассматриваются как поражения, а мнимые поражения – в качестве настоящей победы.


«Вовсе не обязательно, что вы одержите верх потому, что истина с вами. Иисуса распяли – это истину распяли! Сократа отравили – это истину отравили. Так что не думайте, что если у вас есть истина, то победа за вами. Стадный ум верит в свое собственное невежество, в свою собственную слепоту, в свои суеверия. И стадный ум силен; это большинство населения Земли» (Ошо).

Ответить

  Нет сообщений • Страница 1 из 1

Вернуться в Владимир Танцюра



Кто сейчас на сайте

Зарегистрированные пользователи: Google [Bot], Yahoo [Bot], Yandex [bot]

М-Рент предлагает: аренда спецтехники в Москве